yuchuhloma (Юлия Чухлома) (yuchuhloma) wrote,
yuchuhloma (Юлия Чухлома)
yuchuhloma

".....какое отношение имела биология к борьбе за власть в Политбюро?"

По-видимому, Шепилов Дмитрий Трофимович (кандидат в Президиум ЦК КПСС -
так одно время называлась Политбюро, главред "Правды", министр
иностранных дел), был единственным, кроме Хрущева, высокопоставленным
человеком того времени, оставившим воспоминания ("Малая земля"
не о том, а творения Феликса Чуева,
- это исторический источник запредельной мутности, Хрущов врал,
чтобы это было запечатлено, а Молотов с Кагановичем мололи просто так).
Шепилов был человеком очень не наивным.

Глава, отрывки из которой ниже, называется "Смерть Жданова".
По мне, так Шепилов - один из тех, кого следует
подозревать в соучастии в описываемой им интриге (во всяком случае,
иметь в виду такую возможность при чтении его воспоминаний стоит).

Я привожу отрывки, желающие легко найдут полный текст.

-------------------------------------------------------------------------

На мартовском заседании Политбюро [видимо, 1948] раздались осторожные голоса против Лысенко. Но Сталин язвительно ответил президенту Академии наук СССР А.Н. Несмеянову [анахронизм, Президентом АН СССР был Вавилов] на частное замечание того в адрес Лысенко. Затем подробно говорил о заслугах Лысенко. Он зачитал полностью какой-то отзыв о работах Лысенко с ветвистой пшеницей и продолжал:

— Вы подумайте только: обыкновенная пшеница имеет 30—40 зерен в колосе, а ветвистая 150—200. Какое это будет увеличение хлебных богатств, если удастся производственно освоить выращивание ветвистой пшеницы. Лысенко работает с ней не как крестьянин, а как ученый. Ветвистая пшеница была в Америке и в Канаде, но выродилась. Если Лысенко удастся её освоить, это будет великое дело. Пока, в опытах Лысенко и грузинских селекционеров она деградирует. Надо следить за этим делом и охранять его. У нас на Сельскохозяйственной выставке пытались похитить один колос ветвистой пшеницы…

…Может; показаться странным: какое отношение имела биология к борьбе за власть в Политбюро?
Связанная с этим история развивалась действительно странно, но предельно драматично — и закончилась смертью А.А. Жданова.

На всех заседаниях ЦК, на которых мне довелось быть, Андрей Александрович Жданов вел себя очень сдержанно и осторожно. И это вполне понятно. С 1944 года А. Жданов переходит на работу в ЦК партии. Неиссякаема была его инициатива в постановке крупнейших идеологических проблем. Его выступления, доклады, беседы по вопросам философии, литературы, искусства, международным проблемам всё увеличивали его популярность в партии и в народе.

В это время Г. Маленков был отставлен от работы в качестве Секретаря ЦК и пребывал в Совете Министров СССР более или менее не у дел. Руководство всеми отраслями партийной работы по линии Секретариата ЦК осуществлялось А. Ждановым.

Сталин очень сблизился с Ждановым. Много времени они проводили вдвоем. Сталин высоко ценил Жданова и давал ему одно поручение за другим, самого разного характера. Это вызывало глухое раздражение со стороны Берии и Маленкова. Их неприязнь к Жданову всё возрастала. В возвышении Жданова им мерещилась опасность ослабления или потери доверия к ним со стороны Сталина....

Поэтому цель Берии—Маленкова была ясна: любыми средствами ослабить доверие Сталина к Жданову, на чем-то дискредитировать его. Это означало бы вместе с тем ослабить или даже подорвать доверие Сталина к Молотову и Вознесенскому.....

И вот случай нанести больному Жданову удар представился. И притом с самой неожиданной стороны. Он был связан как раз с Лысенко — и с выдвижением на политическую работу сына Андрея Александровича, Юрия Андреевича.

Я познакомился с Юрием Ждановым летом 1947 года в Сочи. На меня он произвел очень благоприятное впечатление своей воспитанностью, эрудицией, музыкальностью, легким, веселым нравом. С молодежной компанией мы ездили на Рицу — волшебной красоты горное озеро. После пяти лет пребывания в армии, после грязи, крови и мук войны всё казалось мне дивно-прекрасным: и море, и эвкалипты-гиганты, и бездонная бирюза неба, и нежнейшие чайные розы. Как-то, всё с той же компанией, музицировали на одной из правительственных дач. Я пел что-то Чайковского, Рахманинова, старинные русские романсы, Юрий Андреевич аккомпанировал, импровизируй — без нот…

......................

В Москве, после одного из приездов «сверху», Андрей Александрович упомянул:

— Вчера товарищ Сталин сказал мне: «Вы что же скрываете от меня своего сына? Нет, нет, Вы приведите его как-нибудь ко мне и познакомьте нас».

Вскоре я увидел решение о назначении Юрия Андреевича на работу в Отдел науки ЦК. Так началось наше уже не музыкальное, а деловое сотрудничество.

В апреле 1948 г.[10 апреля, обратите внимание на дату] в ЦК был созван Всесоюзный семинар лекторов. За несколько дней до открытия семинара Ю. Жданов сказал мне, что он хотел бы прочитать на семинаре доклад о положении в советской биологической науке. В докладе предполагалось покритиковать академика Лысенко. Юрий поделился своими намерениями: какое именно из положений Лысенко затронуть, и показал мне подготовленный текст доклада......

Н. Хрущевым он [Лысенко] был поддержан и разрекламирован. Хрущев слыл знатоком сельского хозяйства на Украине [скорее всего, доля истины в этом есть; но надо иметь в виду особую любовь Шепилова к Хрущеву, а также то, что Хрущев появился на Украине в начале 38 года, и первый год своего пребывания занимался всё больше посадками, но не овощей]. С его слов и рекомендаций составил, по-видимому, свое суждение о Лысенко и Сталин.

Хрущев был круглый невежда. Но он в большинстве случаев, не консультируясь ни с кем и никогда ничего не читая, по наитию квалифицировал, заключал, определял истину по любому самому сложному вопросу. Он приходил в ярость, когда кто-либо допускал малейшее сомнение в правоте его суждений. И в таких случаях был очень мстителен.

Вся мистификация с Лысенко обусловлена была претенциозностью Хрущева и поддержана затем, по информации Хрущева же, непоколебимым авторитетом Сталина........

Мы — рядовые работники Отдела науки ЦК — понимали глубокую ненормальность сложившегося положения в биологической науке. Казалось совершенно невероятным, чтобы большинство советских ученых — коммунистов и беспартийных, старых и молодых — ни с того ни с сего ополчились против одного новатора. Неужели вся рота идет не в ногу, один Лысенко в ногу?......

Я всем существом моим жаждал конца лысенковщины, дискредитировавшей и нашу науку, и мою Отчизну. Вот почему я без колебаний поддержал намерение Юрия Жданова выступить с критикой Лысенко на семинаре лекторов.

Программу семинара я доложил М. Суслову как начальнику Агитпропа.

Доклад Ю. Жданова состоялся. Всё изложено было с большим тактом. Критика Лысенко велась в строго научном плане. Доклад встречен был на семинаре с большим сочувствием.

На следующий день мне позвонил Маленков с просьбой прислать ему стенограмму доклада Юрия Жданова.

Я сказал Маленкову, что стенограмма, как и обычно, будет готова через несколько дней: надо расшифровать, затем автор должен выправить её. Маленков настаивал, говоря, что звонит не только от своего имени:

— Я хочу, чтобы вы поняли, что стенограмма должна быть прислана немедленно и без всякой правки.

Я зашел к А.А. Жданову и сказал ему о звонке. Андрей Александрович был очень озабочен:

— Маленков достаточно вышколенный человек. Он не звонил бы вам, не имея на то поручение Хозяина. Пошлите стенограмму. Но как вы могли разрешить такой доклад, не посоветовавшись со мной? Мне было бы грех жаловаться на Юрия. Он воспитанный человек и очень почтителен дома, в семье. Но страшно увлекающийся, романтик. Он ни слова не сказал мне о предстоящей лекции. Действовал от чувства. А как вы, зрелый политработник, не оценили, к чему может повести такой доклад?

— Андрей Александрович, но ведь надо же кончать со всем этим позором. Ведь негодуют все ученые. Сельскому хозяйству наносится огромный урон. С лысенковской абракадаброй мы стали посмешищем для всего мира.

— Ах вы, наивная душа. Что вы мне-то доказываете? Я вижу, что вы не научились оставаться на почве реальности…

На следующий вечер А. Жданова, М. Суслова, меня и Ю. Жданова вызвали на заседание Политбюро в кабинет Сталина. Заседание началось с вопроса о докладе Ю. Жданова на семинаре лекторов. Сталин был хмур. В руках он держал стенограмму ждановского доклада.

— Все прочитали доклад Жданова, молодого Жданова?

— Прочитали.

— Это неслыханное дело. Без ведома ЦК поставили на сборе лекторов доклад молодого Жданова. Разделали под орех Лысенко. На каком основании? Кто разрешил?

Все молчали. Мне казалось, что ответ на этот вопрос должен дать Суслов, как начальник Управления, которому я письменно доложил о всей программе семинара. Но он молчал. Молчание становилось тягостным и невыносимым. Тогда поднялся со стула я и сказал:

— Я разрешил, товарищ Сталин.

В комнате повисла свинцовая тишина. Сталин круто остановился против меня, и я встретился с его испытующим тяжелым взглядом.

— На каком основании? Вы что, не знаете, что на Лысенко держится всё наше сельское хозяйство?

В какие-то доли секунды у меня в мозгу пронеслись картины прихода ко мне многих ученых, стариков селекционеров с жалобами на свою затравленность лысенковской камарильей. Я вспомнил делавшиеся мне многочисленные сообщения о дутом характере лысенковских «великих открытий» и достижений.

И я сказал:

— Товарищ Сталин, вам неправильно докладывали о работах Лысенко. Я недавно назначен в Агитпроп. Но за эти месяцы ко мне приходили наши выдающиеся ученые-селекционеры. Их сортами засеваются десятки миллионов гектаров пшеницы, ржи, клевера, гречихи.

Но все они заклеймены Лысенко и его сподвижниками кличками «вейсманисты», «морганисты», «антимичуринцы». Ученые не могли назвать мне ни одного нового сорта, действительно выведенного Лысенко, ни одной крупной научной рекомендации, поднимающей наше земледелие. Я готов понести любое наказание. Но я убедительно прошу поручить специальной комиссии разобраться с работами Лысенко. Без комиссии из ЦК никто не осмелится решить это дело правильно.

Я выпалил всё это на едином дыхании. Громко. С горячей взволнованностью.

В этом кабинете обычно никто не произносил речей. По самым сложным вопросам здесь всё говорилось очень лаконично: «да», «нет», «правильно», «принять», «поручить разобраться». Кроме того, в этом кабинете обычно не говорили громко. Очень тихо, глухим голосом говорил сам Сталин. Другие не выходили из этого тона. А у меня получился какой-то крик наболевшей души.

Все молчали…

Сталин подошел к своему столу, взял папиросу и вытряс табак в трубку. Он проделал то же и с другой папиросой. Раскурил трубку и медленно прошелся вдоль стола заседаний. Опять взглянул на меня долгим взглядом. Затем произнес очень тихо, но мне послышались в его тоне зловещие ноты:

— Нет, этого так оставить нельзя. Надо поручить специальной комиссии ЦК разобраться с делом. Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он ещё молодой и неопытный. Наказать надо «отцов»: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Александровича) и Шепилова. Надо составить развернутое решение ЦК. Собрать ученых и разъяснить им всё. Надо поддержать Лысенко и развенчать как следует наших доморощенных морганистов. Надо запретить Агитпропу так своевольничать. Кто дал право самостоятельно решать такие вопросы? Кстати, кто у нас Агитпроп?

М. Суслов, поднявшись со стула:

— Я, товарищ Сталин.

— А чего же вы молчите? Вы разрешали ставить такой доклад?

— Нет, не разрешал. Я не занимайся этим вопросом. Я был занят другими делами.

—Бросьте вы, мы все заняты многими другими делами. А порученное дело ведем и отвечаем за него… Сталин начал перечислять членов Политбюро и других работников, которые должны были образовать комиссию. Возглавил комиссию Маленков.

Андрей Александрович Жданов в ходе заседания не проронил ни слова. Но судя по всему этот эпизод причинил ему глубокую травму. Я не знаю, что происходило в эту ночь после заседания Политбюро. Но в следующий полдень Андрей Александрович вызвал меня. Он выглядел совсем больным, с большими отеками под глазами. Он прерывал беседу длительными паузами: его мучили приступы грудной жабы, астматическое удушье.

Мне показалось очень неожиданным и странным, что Андрей Александрович не только не начал меня распекать за вчерашнее, но не сделал ни одного серьезного упрека. Тоном большого сожаления или даже участия он сказал мне:

— Вы очень неосторожно вели себя вчера на Политбюро. Это могло кончиться для вас, а может быть и не только для вас, трагически. Вам теперь всё нужно начинать сначала (я тогда не понял смысл этой фразы). А мне, возможно, придется поехать полечиться. Что-то сердце начало сдавать.

…Я не знаю, какие пружины и шестеренки большого, сложного механизма, именуемого «руководство», действовали в последующие дни и недели. Поползли слухи, что А. Жданов перейдет на другую работу, а на руководство Секретариатом вернется Маленков. Все осведомленные люди понимали, что Берия и Маленков воспользуются «делом Лысенко», чтобы убрать Жданова. Ждали решения комиссии по делу Лысенко. Ждали ещё чего-то, чего — никто толком не знал.

Но на сей раз, ко всеобщему удивлению, ничего страшного не произошло. В вышедшем решении не было никаких организационных мер ни в отношении А. Жданова, ни в отношении меня.

Состоялся ли разговор по душам у Андрея Александровича со Сталиным, и ему удалось как-то и в чемто убедить его; запомнилась ли моя горячность и убежденность в выступлении на заседании; остановила ли Сталина от организационных мер бурно прогрессировавшая болезнь Жданова; стало ли Сталину именно в эти дни известно, что Юрий Жданов будет его зятем — мужем его дочери Светланы? Я не знаю. Знаю лишь, что 10 июля Ю.А. Жданов послал письмо Сталину, в котором заявил, что, выступив на семинаре лекторов со своим докладом, он «совершил целый ряд серьезных ошибок»....
...........................................................................................
...........................................................................................

С болезнью Жданова на руководство Секретариатом ЦК вернулся Маленков. Самое горячее его желание осуществилось. При даче поручений, в особенности когда они связаны были с выполнением указаний, полученных от Сталина, Маленков ставил фантастически короткие сроки исполнения. Не успевал Сталин высказать то или иное пожелание, как буквально вздыбливалась вся страна и партия, в движение приводились все рычаги государственного и партийного аппаратов. И при очередной встрече Маленков докладывал:

— Товарищ Сталин, ваше поручение выполнено....

---------------------------------------

Даты, скорее всего, сдвинуты.
Высказывание Сталина на политбюро, по-видимому, было 31 мая (по крайней мере, о таком заседании говорит Ю.Ж.), и от выступления Ю.Ж. прошло 40 дней (достаточно для интриги), а не два. Список заседаний Политбюро за 48год (их было мало) я не нашла, наверно, где-нибудь есть. Ю.Ж. излагает слова Шепилова иначе.
Tags: Лысенко
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments